|
|
Том Стоппард: "Перед просмотром моих пьес никаких книг читать не надо!" Полит.руВ вашей трилогии «Берег утопии» действуют русские исторические деятели, фамилий которых знакомы лишь выпускникам гуманитарных факультетов. Вы глубоко изучали биографии русских революционеров и разночинцев? Я никогда не предпринимал серьезного исследования в области русской культуры. Надо сказать, что читаю я для удовольствия. Конечно, я очень заинтересовался фигурами, которые играют в моей пьесе и всей эпохой в целом, но все-таки это был не труд для меня, а удовольствие. Мне было интересно смотреть, как жизни Огарева, Герцена, Белинского и других связаны с началом радикального движения в России. Кстати, я никогда не слыхал о Белинском до того, как я впервые прочел Исайя Берлина. Исайя Берлин был мой друг, и во многом моя трилогия была посвящена ему, но, к сожалению, он умер до того, как был написан «Берег утопии». Русский читатель, видя что Белинский, Пушкин, Шевырев и особенно Тургенев являются литературными героями, не может не вспомнить Хармса. Фраза «Мы дали миру Гоголя и Пушкина; простите я себя плохо чувствую…» звучит комично, какое бы серьезное содержание за ней не следовало. Что для вас важнее: ирония и абсурд или серьезность философского и исторического диалога? Конечно, это не абсурд для меня. Вы имеете в виду театр абсурда? Нет. Но многие диалоги так далеки от реальности, что не могут восприниматься серьезно… Я не разделяю для себя понятия серьезности и иронии. Конечно, все мои персонажи очень серьезные люди, но они не были лишены чувства юмора. В одной из пьес кто-то говорит, что «хороший водопроводчик в 20 раз полезнее всякого поэта». Это искаженную цитату из «Отцов и детей» вряд ли узнают все русские зрители. Не говоря уже об англоязычной аудитории. Значит ли это, что вы заранее рассчитывали на принципиально различную реакию в зависимости от того, в какой стране будут смотреть вашу пьесу? Это было мечтой, что когда-нибудь русский зритель увидит «Берег утопии»… Что касается этой цитаты, то я забыл про нее. Да, я помню, что Базаров сказал что-то в этом роде. Знаете, я должен много прочесть, чтобы написать пьесу, но зритель не обязан читать ничего. Пьеса говорит сама за себя. Всего неделю назад в «Нью-Йорк таймс» был опубликован список источников «Берега утопии». Этот список имел подзаголовок: «Книги, которые вы должны прочитать перед тем, как пойдете в театр». Мне кажется это просто нездоровым. И я написал ответ в газету: «Не надо ничего читать перед спектаклем». Только сумасшедший будет писать драматическое произведение, для просмотра которого надо сидеть в библиотеке. Конечно, кто-то после просмотра может захотеть что-то прочитать о той эпохе - это другое дело. Создается, впечатление, что в «Трилогии» гораздо больше русского, чем просто персонажи. Когда читаешь первую часть, сразу вспоминаешь Чехова. Насколько Чехов важен для вас как для драматурга? Конечно, когда женщины у меня кричат: «В Москву! в Москву! В Москву!», то это некая игра с чеховским контекстом. Кстати, о женщинах. Финальные фразы во всех трех пьесах принадлежат именно женщинам. Значит ли это, что «семейная», «любовная» часть трилогии для вас важней, чем историческая и философская составляющая? Я не помню, как у меня кончаются пьесы. На Нью-Йоркской премьере, которая состоялась только что, я поменял финал, и последняя реплика принадлежит мужчине - Александру Бакунину… Все-таки пьесы - это не криптограммы, в них нет кода или секрета… Но на филфаке нас учили именно разгадывать коды… Конечно, вы что-то там найдете, но это не значит, что автор что-то спрятал. Какой автор будет играть в эту игру: что-то специально прятать от читателя? Литературное произведение создается для зрителя, для удовольствия. Я не пишу, для филологических исследований, для взламывания различных кодов. Люди должны получить удовольствие. Все зрители, а не только те, кто будет иметь возможность взять у писателя интервью. Считаете ли вы, что существуют какие-то особые отношения между Россией и Англией в области политических отношений? И не только в 19 веке, когда Герцен в Лондоне издавал «Колокол», но и сейчас: я имею в виду «английскую» часть современной российской истории. Я думаю, что русская и английская культуры очень близки друг другу, это гораздо важнее политической составляющей. Я не вижу никаких особых взаимоотношений между двумя странами на политическом уровне. Знаете, Белинский в моей пьесе говорит, что культура страны должна представлять нацию для других народов. Я думаю, это правильно… Я, между прочим, не знаю, какое представление о России сейчас в Англии. И я не знаю, что такое настоящая Россия. Я очень люблю Москву. Ведь когда я впервые приехал сюда в 1977-ом, мне было страшно, к тому же была зима. А в 90-ых я прибыл летом, и люди были гораздо свободнее, и движение огромное на улицах, как в Бомбее, и огромные рекламные щиты. И все казалось освобожденным, увлекательным. Москва для меня и до сих пор загадочный город. Все же знают, что тут крутятся огромные деньги… Но распространение неравномерное, очень неравномерное. Но это случается и в Нью-Йорке, и в Лондоне, страшная разница между богатыми и бедными…… Давайте вернемся к культурному контексту. Для многих поколений русских читателей английская литература - это часть обязательного чтения. Мы все воспитаны на Дефо, Стивенсоне, Голсуорси, Диккенсе… этот список можно продолжить. А какое отношение англичан к русской литературе? Я не знаю, о каких англичанах вы говорите, потому что, во-первых, они не читают и свою английскую литературу. Знаете, после «Берега утопии» я написал другую пьесу. И там есть персонаж - британский коммунист, он уже в возрасте, а в молодости сражался в Испании. И он восхищается русской культурой, и сентиментально говорит, что Россия - это страна, в которой поэтический сборник тиражом в полмиллиона будет распродан за неделю, страна, в которой даже водители грузовиков читают книги... А другой герой пьесы, чех, который вырос в условиях коммунистического режима, отвечает, что если бы в СССР порнография была бы разрешена, то поэзия продавалась точно так же, как она продается на Западе… Последняя пьеса вашей трилогии называется «Выброшенные на берег». Это и есть берег утопии? Значит ли это, что находиться на берегу значительно безопасней, чем в океане реальности? Или реальности нет вообще? Мне как раз кажется, что утопии нет вообще. Герои совершают путешествие без цели, бесконечное путешествие… То есть это иллюзия утопии? Думаю, что Герцен пришел к понимаю этого. Он осознал, что создание утопии подобно квадратуре круга, что социальная утопия невозможна. Когда Герцен был молод, он смотрел с восторгом на Запад, особенно на Сен-Симона и Фурье. У них у всех было представление, что можно создать общество, в котором может быть социальная гармония. Общество, в котором бы не существовало бы противоречия между свободой и равенством. И справедливостью. Но потом он понял, что свобода и равенство противоречат друг другу… И Герцен понял, что максимум, на что можно рассчитывать, - это то, что люди согласятся пожертвовать частью свободы и справедливости. Поэтому надо относиться к свободе не как к тому, что вы можете себе позволить, а как к тому, что вы можете дать другому. А люди в борьбе за свободу все время пытаются что-то друг у друга отобрать. Леонид Клейн Полит.ру |
|
|
RSS |
|
|
